ючей: не для него, он ничего не возьмет, а для челяди, которая всегда и везде жадна, как наши праотцы в пустыне.
Гершко пошел скорым еврейским шагом к дому поветового судьи, согнув шею, заложа обе руки в карманы и бросая вкруг себя недоверчивые, испытующие взгляды.
На крыльце судейского дома встретил его молодой цыган, живший у пана Ладовича для услуг, а больше для забавы. Он был одет казачком; на шее у него висел на широкой ленте торбан, на котором он обязан был играть перед гостями и веселить их своею пляскою и пеньем. Не по летам был он высок и статен; живое и выразительное лицо его, на которое падали черные самородные кудри, могло бы назваться прекрасным, если б излишняя смуглость не затмевала его пригожества; под широкими сросшимися бровями прыгали быстрые, огненные глаза; во всех его движениях заметны были ловкость, проворство и лукавство.
- Здравствуй, Жале,- сказал ему Гершко, подойдя к крыльцу.
- Здравствуй, свиное ушко! - отвечал цыганенок.
- Как поживаешь, Жале?-продолжал льстивый еврей.
- Хорошо, твоими молитвами: скачу, пою и щиплю твою братью жидков, когда попадутся. Ты каково поживаешь? всЈ ли по-прежнему обманываешь простаков и копишь золото?
- По-прежнему,- отвечал жид с притворным простосердечием и как бы не вслушавшись. - Пожалуйста, Жале, доложи обо мне пану поветовому судье...
- Ему не до тебя, у него теперь гости.
- Крайне важное дело, не терпящее отсрочки...
- Верно, векселя, которым минули сроки, или покупщик, не заплативший денег?
- Что тебе до этого; твое дело доложить.
- Так потерпи ж, пока пану будет время. Постой здесь: вы привыкли стоять без шапок на дворе во всякую погоду, а теперь еще не зима.
Сколько жид ни упрашивал, но цыганенок только вертелся вокруг его, дразнил, подергивал его за длинные рыжие пейсики и за полы платья и делал ему разные проказы.
- Душа моя, Жале! перестань и пойди докладывать; я не даром прошу тебя..
Тут еврей со вздохом вынул из-под полы небольшой изношенный кошелек и начал дрожащею рукою вытаскивать одну по одной мелкие серебряные монеты, как будто боясь обсчитаться. Но резвый цыган не дал ему кончить: подбежал, подставил руку и, вытряхнув в нее все деньги из кошелька, пустился от жида во всю прыть.
- Стой! я закричу гвальт, наделаю шуму, стану стучаться в двери! пан судья не даст меня в обиду.
- А если я доложу ему о тебе, будут ли эти деньги мои?
- Твои, твои! только скорее.
Цыганенок опрометью бросился на крыльцо, вошел в комнаты и через несколько минут вышел сказать жиду, что судья его ожидает.
- Что тебе надобно, еврей? - сказал пан Ладович, когда жид кончил низкие, почти земные свои поклоны.
- Ваша ясновельможность! я инею вам донести о важной тайне,- отвечал жид, оглядываясь на стоящего тут цыганенка.
- Так ступай за мною,- сказал судья, ввел его в небольшую боковую комнату и притворил дверь.
Цыганенок, по свойственному летам и породе его любопытству, а может быть по каким-либо догадкам, прист