каждый волос предложил
Любую из золотоносных жил,
Когда б дары арабских сказок он
Здесь разложил - все ж был бы он казнен!
И даже казни б не отсрочил я,
Раз он в цепях, раз власть над ним - моя!
Ему я пытку все изобретал,
Чтоб, мучась, он подольше смерти ждал!"

"Нет, нет, Сеид! Он слишком прав, твой гнев,
Чтобы простить, вину врага презрев.
Хотела я, чтоб ты в свою казну
Богатства взял: без них он как в плену;
Без власти, без людей, без сил, пират,
Лишь ты захочешь, снова будет взят".

"Он _будет_ взят!.. Я даже дня ему
Не дам, злодею, ныне - моему.
И для тебя - раскрыть пред ним тюрьму,
Прелестная заступница? Ведь ты
Ему воздать за проблеск доброты
Великодушно хочешь? Ведь он спас
Вас всех - конечно, не вглядевшись в вас!
Ведь должен чтить я столь высокий дух!..
К словам моим склони твой нежный слух;
Тебе не верю; речь твоя и взгляд
Во мне лишь подозренье укрепят.
Когда с тобой покинул он гарем,
Ты не мечтала ль с ним уйти совсем?
Ответь! Молчи! уловкам всем конец:
Ты вспыхнула - предательский багрец!
Поберегись, красавица! Поверь:
Не только он в опасности теперь!
Ведь с ним... Но нет!.. Да будет проклят миг,
Когда тебя он в пламени настиг
И вынес, обнимая!.. Лучше б... Нет!
Меня томил бы горькой муки бред!
Теперь же лживой говорю рабе:
Как бы я крыльев не подстриг тебе!
Смотри же, берегись; я не шучу,
Я за измену страшно отплачу!"

Он встал и вышел, отвратив глаза;
В них гнев блеснул, в прощании - гроза!
Ах, плохо знал он женщину: ее ль
Смирит угроза и удержит боль?
Он мало сердце знал твое, Гюльнар,
Где нынче - нежность, а чрез миг - пожар!
Обидны подозренья; ей самой
Неведомо, что в жалости такой -
Зерно иное; мнилось ей: она,
Раба, рабу сочувствовать должна
Иль пленнику; неосторожно вновь
Она в паше разгорячила кровь;
Он, в бешенстве, был с нею груб, и вот
В ней буря дум - ключ женских бед - растет.

VI

Дней и ночей меж тем тянулась нить -
Жуть, мрак, тоска... Сумел он победить
Уверенностью темную боязнь:
Ведь каждый час нес худшее, чем казнь;
Ведь каждый шаг мог шагом стражи быть,
Что явится его на казнь влачить;
Ведь каждый оклик, что порхнет над ним,
Мог быть последним голосом людским!
Смирил он ужас, но надменный дух
Все жить хотел, был к зову гроба глух.
Он был истерзан, слаб - и все же снес
Борение, что битв страшней и гроз.
В кипенье боя, в яростных волнах
Едва ли с мыслью будет сплавлен страх;
Но быть в цепях, сознав ужасный рок,
Коснеть в когтях изменчивых тревог,
Глядеть в себя, ошибок числить рой
Непоправимых, гнуться пред судьбой,
О невозвратном сожалеть, дрожать
Пред неизбежным и часы считать,
И знать, что друга нет, кто б людям мог
Сказать, что твердо встретил он свой рок
И рядом враг, бесстыдный клеветник,
Р