ый по горло собственной песней,
здесь и загнусь - на природе, в толпе,
между бессмертной Красною Пресней
и репродуктором на столбе.

Окна темны, как гашеные марки,
вечность спускается на тормозах...
Бедные звери не спят в зоопарке,
бедные люди стоят на часах.

Все, что не выжгли каленым железом,
дремлет подспудно до лучших времен.
Память раздавлена собственным весом,
разум проклятьем своим заклеймен.

А по Большой и по Малой Грузинской
змеи ползут по кривой напрямик.
Столп одиночества, идол тишинский
черным перстом указует в тупик.

В райский тупик, в безголосое небо
долго смотрю, вспоминая себя.
Если не все человечество слепо,
что здесь торчу в одиночестве я?..

Между Чернобылем и Хиросимой
время мое просочилось в песок.
Между искусственной жизнью и мнимой
есть для бессмертия лишний часок.

Генералиссимус, где твой хрустальный
и закаленный, как сталь, саркофаг?
В детстве я видел твой профиль медальный,
видел во мгле государственный флаг.

Есть для естественной смерти минута,
есть фантастически точный момент!
Выбора нет: то Малюта, то смута,
то человеческий эксперимент!..

Милый террариум тайной свободы,
Русь моя, жизнь моя, чья ты жена?
Йодом напоены вешние воды,
и на Украине шумит тишина.

Здесь я стою. Между сном и могилой.
Пахари ночи поют в небесах,
и от неведомой песни унылой
небо с овчинку и звезды в слезах...

1986


^TСОРОК СОРОКОВ^U

Поэма


К тысячелетию крещения Руси

Такой наив, такой интим,
такие робкие флюиды!..
Мы в невесомости летим
веселые, как инвалиды.
Под нами старая Москва
и все кресты Замоскворечья.
Над нами не растет трава,
не прорастая в просторечье.
И пепел десяти веков
на нищих духом оседает,
и тайно сорок сороков
во тьме, как матери, рыдают.
И то, что их в природе нет,
как нет и матери-природы,
отбрасывает тайный свет
на эти призрачные годы.

Высок останкинский костыль,
но пусто в мировом эфире,
где только вековая пыль
не спорит о войне и мире.
Эпоха видео прошла.
Идея вылезла наружу
и по-пластунски поползла,
как допотопный гад на сушу.
Жизнь поворачивает вспять,
вспять поворачивают реки,
а путь страдальческий опять
уводит из варягов в греки.
И восхищает тишина,
в которой слышен глас народа.
Кому-то родина - жена,
а мне любовница - свобода!..

Лежу с разбитой головой
на дне граненого стакана.
Вокруг по стрелке часовой
текут четыре океана.
Из ничего, из пустоты
плывут в мои ночные бденья
руководящие персты
и непристойные виденья.
Низы взбираются к верхам,
верхи во мне сознанье будят,
но так как я - грядущий хам,
меня в России не убудет.

В сугробах ядерной зимы,
на свалке золотого века,
непогрешимые умы
вс