ьсинового цвета - это все в течение одного вечера. (Впоследствии, вспоминая это славное время, он будет рассказывать о том, как бедствовал, жил на бульварах и ел у знакомых.)

После одного из таких вечеров, на афише которого было написано "доители изнуренных жаб", газеты назвали группу футуристов "доителями одураченной публики". Это было верно только наполовину. Они-то, конечно, были доителями, но публика не была одураченной: она вообще таковой не бывает, а всегда получает то, чего ждет.

Игорь Северянин, "эгофутурист", познакомившись поближе с этими "кубо", писал с ужасом и возмущением:


Позор стране, поднявшей шумы Вкруг шарлатанов и шутов!



И с удивительной прозорливостью добавлял:


Они - возможники событий, Где символом всех прав - кастет...



Никто всерьез не разделил его опасений. Пресса ругалась, смеялась, издевалась - но и хвалила, выражала надежду. И это понятно. У футуристов в совокупности было все, что надо: и трезвый расчет, и деловая энергия, и наглость, и твердая беспринципность - но и теневой, осеняющий гений Хлебников, и реальный, вполне живой Маяковский...


Втянули? Примазались? Казалось бы, очевидно. Не будь среди них тогда Маяковского, кто бы стал о них говорить сейчас, кто бы вспомнил их имена? Все так, и все же совершенно иначе. Понятно, что Маяковский был необходим футуристам (всем обобщенно - "Гилеям", Лефам, Рефам...) как единственный среди них несомненный талант и как единственный профессионал. И у них было нечто несомненно реальное, в любой момент ощутимое! А поскольку они были не разлей вода (так всегда объявлялось почтеннейшей публике), то как бы и все они, несуществующие, становились реальностью.
Но и они ему были нужны.
В их самом первом совместном манифесте, с его знаменитым Пароходом Современности, по меньшей мере два декларативных пункта принадлежат лично Самому Маяковскому: о "парфюмерном блуде Бальмонта и мужественной душе сегодняшнего дня" и еще - "стоять на глыбе слова "мы" среди моря свиста и негодования".

Не надо думать, что это случайные выкрики, имеющие чисто скандальный смысл. Все тогда продумывалось очень тщательно.
"Мужественная" душа Маяковского могла ощущать себя таковой, только находясь в определенном отношении и к чужим (Бальмонт), и к своим ("мы"). Враги, чужие, блуд, чириканье - это уже как бы само собой, но трудно не увидеть закономерности и в непременном наличии у главаря-горлопана старшего друга-наставника. Кто же он? Сначала - женоподобный Бурлюк, "с лицом и повадками гермафродита (Б. Лившиц). Потом- Брики, он и она, тоже в среднем составляющие нечто среднее, и даже фамилии - как два варианта одной...

Но, конечно, этим значение "мы" не исчерпывалось. Маяковский должен был в каждый момент ощущать себя частью направленной силы, и двое-трое боевых крикунов, готовых, как казалось, глотку порвать за друга создавали ощущение такой принадлежности. Впоследствии принадлежность к вполне реальной и гор