аткое страдание, лишь переход в иную, лучшую жизнь. Но и атеист принимает смерть без протеста, потому, во-первых, что она неизбежна, и еще потому, что - необходима. И здесь, пожалуй, сходятся пути подлинного атеиста и подлинного верующего. Эта встреча прекрасно выражена в гимне Смерти Баратынского:


О дочь верховного Эфира! О светозарная краса! В твоей руке олива мира, А не губящая коса. Недоуменье, принужденье - Условье лучших наших дней. Ты всех загадок разрешенье, Ты разрешенье всех цепей.



Верующий черпает силы для жизни из своей прямой приобщенности к Богу - через молитву, знамения, ощущение благодати, но более всего - через гармонию мира.
Атеист не знает, отрицает Бога, но черпает силу из того же источника - чувства приобщенности к мировой гармонии.
Так, видимо, и должно осуществляться на деле мирное сосуществование идей, или, вернее, различных душевных состояний, различных мироощущений.
Но вся эта идиллия летит к чертям, как только тот или иной лагерь присваивает себе эпитет "воинствующий". Воинствующий атеист, воинствующий христианин... Здесь они опять становятся сходны, но уже как сходны любые крайности. И неважно, вера, неверие - путь один. Суета проповедничества, скука, дидактики, страх принуждения, ужас погрома... Все сплетается в какое-то жуткое месиво, в безумный кошмар нетерпимости. В промежутках наступает похмелье, произносятся дежурные оправдания. У одних это называется - бес вселился, попутал дьявол, у других - неизбежные издержки и досадные перегибы.




4

Маяковский был воинствующим атеистом, и воинственность его всегда налицо, но вот сам атеизм - вызывает сомнения. Его атеизм - не итог, не вывод, в нем не чувствуется никакого пути.
В нем нет обоснованности, убежденности, а отсюда- спокойствия и достоинства. Маяковский не столько отрицает существование Бога, сколько пытается его оскорбить, оплевать, унизить и тем уничтожить.
Он жестоко обижен: ему недодали женщин, денег и славы.
И вот он бегает, мечется под огромным небом, и кричит, и плюется, и трясет кулаками, и угрожает то ножом, то кастетом. Но никто не боится его угроз, никто их всерьез не принимает. И он, при всем своем значительном росте, выглядит мелко и суетливо. Сто семьдесят или сто девяносто сантиметров - с высоты небес ведь одно и то же.


Эй вы! Небо? Снимите шляпу! Я иду! Глухо.



Во всем этом сквозит неуверенность, пробивается страх. В его богохульстве ощутим порог, который он нерешается переступить, и вовремя сам себя притормаживает.


Пустите! Меня не остановите. Вру я, вправе ли, но я не могу быть спокойней.


Здесь "пустите" звучит как "держите крепче". Его бунт против Неба - не бунт, а мелкий дебош и уж совсем не отрицание Бога.
Разумеется, я не хочу сказать, что Маяковский был верующим человеком. Но он и не был настоящим атеистом. Да, он был слишком рационален и выстроен, чтоб ощутить сверхъестественную тайну бытия. К тому же вера ника