ара на нас никто не обратил внимания. Мы сели за пустой грязный столик. Ко мне подошел знакомый буфетчик, будущий миллионер и домовладелец. Я приказал подать полбутылки водки, пару печеных яиц на закуску - единственное, что я требовал в трущобах.
Я протер чистой бумагой стаканчики, налил водки, очистил яйцо и чокнулся с Глебом Ивановичем, руки которого дрожали, а глаза выражали испуг и страдание.
Я выпил один за другим два стакана, съел яйцо, а он все сидит и смотрит.
- Да пейте же!
Он выпил и закашлялся.
- Уйдем отсюда... Ужас!
Я заставил его очистить яйцо. Выпили еще по стаканчику.
- Кто же это там?
За средним столом, обнявшись с пьяной девицей, сидел угощавший ее парень, наголо остриженный брюнет с перебитым носом.
Перед ним, здоровенный, с бычьей шеей и толстым бабьим лицом, босой, в хламиде наподобие рубахи, орал
громоподобным басом "многая лета" бывший вышибала-пропойца.
Я объясняю Глебу Ивановичу, что это "фартовый" гуляет. А он все просит меня:
- Уйдем.
Расплатились, вышли.
- Позвольте пройти,--вежливо обратился Глеб Иванович к стоящей на тротуаре против двери на четвереньках мокрой от дождя и грязи бабе.
- Пошел в... Вишь, полон полусапожек... И пояснила дальше хриплая и гнусавая баба историю с полусапожком, приправив крепким словом. Пыталась встать, но, не выдержав равновесия, шлепнулась в лужу. Глеб Иванович схватил меня за руку и потащил на площадь, уже опустевшую и покрытую лужами, в которых отражался огонь единственного фонаря.
- И это перл творения--женщина!--думал вслух Глеб Иванович.
Мы шли. Нас остановил мрачный оборванец и протянул руку за подаянием. Глеб Иванович полез в карман, но я задержал его руку и, вынув рублевую бумажку, сказал хитрованцу:
- Мелочи нет, ступай в лавочку, купи за пятак папирос, принеси сдачу, и я тебе дам на ночлег.
- Сейчас сбегаю! - буркнул человек, зашлепал опорками по лужам, по направлению к одной из лавок, шагах в пятидесяти от нас, и исчез в тумане.
- Смотри, сюда неси папиросы, мы здесь подождем!- крикнул я ему вслед.
- Ладно,- послышалось из тумана. Глеб Иванович стоял и хохотал.
- В чем дело? --спросил я.
- Ха-ха-ха, ха-ха-ха! Так он и принес сдачу. Да еще папирос! Ха-ха-ха!
Я в первый раз слышал такой смех у Глеба Ивановича.
Но не успел он еще как следует нахохотаться, как зашлепали по лужам шаги, и мой посланный, задыхаясь, вырос перед нами и открыл громадную черную руку, на которой лежали папиросы, медь и сверкало серебро.
- Девяносто сдачи. Пятак себе взял. Вот и "Заря", десяток.
- Нет, постой, что же это? Ты принес? - спросил Глеб Иванович.
- А как же не принести? Что я, сбегу, что ли, с чужими-то деньгами. Нешто я...--уверенно выговорил оборванец.
- Хорошо... хорошо,- бормотал Глеб Иванович. Я отдал оборванцу медь, а серебро и папиросы хотел взять, но Глеб Иванович сказал:
- Нет, нет, все ему отдай... Все. За его удивительную честность. Ведь это...
Я отдал оборванцу в