, ни по-немецки; ты к нему, Поль, мол, сколько время? а он улыбнется, покажет часы и все. Ему скажут, Поль, подай, мол, вилы, он ногой их швырнет и вся недолга. А завтракать завсегда отойдет к сторонке, сядет один и ест. И не старый, годов сорок, не боле. Говорили про него, будто гвардии-офицер был, а как приехал заграницу, будто, зарок дал ничего не говорить, пока не вернется к себе в Россию.
И молчит. А работать примется, за мое почтенье, только как бы онемел.
Я плохо слушаю, я вспоминаю классическую толстовскую косьбу Левина с мужиками; тоже "барская была косьба", - думаю я.
- А чудной все-таки народ калмыки, - вспоминает Иван Никитич, - помню, вот, служил я в сальских степях и приезжает ко мне раз богатый калмык, Горгульгой звать, и плачет, что, говорит, ночью у него дочь умыкали. Я, говорит, знаю кто умыкал, его юрта верстах в двадцати стоит, поедем, говорит, с нами отымать девку. Не хотел я ехать, да он пристал, возьми, говорит, Бога ради три рубли, только поедем. Ну, дело, конечно, не мое, а делать нечего, взял я три рубли, седлаю коня, поехали. Едем мы по степи человек десять верхоконные и стали только доезжать до этой самой юрты, как, заслышав нас, из нее выскакивает молодой калмык. Мои калмыки сразу с седел да на него, сгробастали, Горгульга кричит: "Он, окаянный, он дочь умыкал!". Повалили они его и давай плетить. Плетят, а он как резаный боров визжит, ох, что смеху тут было! - рассыпчатым стариковским смехом смеется Иван Никитич. - А из юрты на крик выбегает вдруг эта самая девка, здоровенная, лет осьмнадцати. Калмык то этот как рванется, так, не поверите, вырвался, схватил девку да к коням, да кошкой на седло, да вместе с ней по степи! Калмыки на коней, я за ними. Скачу с ними, куды тут, ветер в ушах! Нагнали они их под откосом, сшибли вместе с девкой, с лошадью в овраг и не пойму я как они все костей не переломали; схватили их обоих, а девка кричит: не хочу к отцу, не поеду! Ну, тут уж они его еще пуще плетить зачали... - и Иван Никитич замолкает.
- Ну, и что же?
- Как, что же? - обидчиво, что его не поняли, говорит Иван Никитич.
- Что же с ним сделали-то?
- Как что? Заплетили, конечно, - говорит Иван Никитич.
- Как? До смерти?
- Ну, а как же?
- И ничего им не было?
- Да от кого же им быть, ежели у них в степях, к примеру, обычай такой?
- Ну, а девка?
- А девку, конешно, назад увезли, да за девку я там не знаю, влезла в юрту и шабаш. Ддддааа, - глядя в гасконское небо, лежа на траве, заложив руки за голову вздыхает Иван Никитич, - сызмальства привычный я к степи, у нас осенями дрофы кады по-над степью летят, ну, верьте, хмарой небо застят и шум такой, что твои еропланы..
Брат кончил отбивать косу, поднялся; встали и мы с Иваном Никитичем, заходим за край поля и снова в этот зной идем друг за дружкой с общим звенящим шуршаньем кос. Пот выступает на лбу, на скулах, стекает по лицу, солит губы, а в ушах стоит протяжный звон, не то миллионного комариного пенья, не то это кровь звен