ребутся о доски сапоги и слышится неровное дыханье и кто-то сторонний будто давится смехом.
Но вдруг темноту разодрал озверелый крик: "Не натерлись ще! Набрали б..., не нарадуются!". И от этого огненного крика все стихло, только слышно, как на нарах, перевертываясь, умащивается разбуженный солдат.
Я заснул. На рассвете проснулся от общего шума. Поезд стоит на малом разъезде. У двери вагона баба в полуподдевке, с испугом ухватившись за тяжелый узел, вырывает его у Васьки, ненавистно крича: "Отдай! пусти! черт!". Кругом усталые зелено-желтые солдатские немытые лица. Васька с черными кольцами усиков смеется, дразнит бабу, не отдает, но вдруг, сразу сгробастав, выпихивает из вагона и бабу, и узел и кричит, хохоча: "Катись колбасой, тетка! Телеграфируй по беспроволочным проводам, что, мол, отдохнули как надо солдатики революционной армии!".
С платформы обе бабы на перебой отругиваются:
"Идолы! Жеребцы стоялые! Чтоб вас под откос спустило! Черти налетные!". Солдаты бурно смеются, высовываются в дверь: "Красненькую аль синенькую за люботу-то хотела?!". - "Теперь лети, по ширинкам не засматривайся!".
Поезд пошел. Сквозь размеренный грохот колес, издалека долетает еще неразборчивая ругань баб, опозоренных, но все ж, наверное, довольных, что наконец-то доехали до своей станции.
Паровик свистит, пыхтит, словно у него порок сердца, словно с превеликим усилием прорывается он в сугробные пустые пространства, словно трудно ему лезть сквозь всеобщую топь вглубь России. У откаченной двери, расстегнув ворот гимнастерки и свесив одну ногу на волю, покуривает козью ножку Васька; он то сплевывает на пролетающие откосы, перелески, чащобы, поля, то вполголоса напевает что-то революционное. Он с винтовкой возвращается в деревню, злое лицо его решительно. Васька на все готов, он поет: "...грудью проложим себе...". Я гляжу на него и думаю: вот Васька это и есть октябрьская революция.
- Помешался народ, - сокрушенно покачивая головой, откусывая сахар и прихлебывая чай из жестяной кружки, тихо говорит неподалеку от меня устроившийся тощий, квелый солдат с обтянутыми скулами, - да рази на ней, на войне-то не помешаешься?
- А давно на войне-то?
Прожевал сухарь, запил глотком чая.
- Четвертый год.
- Ты откуда будешь?
- Из-под Сызрани, - и задумчивый солдат, что-то шепча, расправляет на нарах шинель и ложится, поджимая ноги, сам с собой бормоча, - трудно оно после трех-то лет ехать... у бабы мальченка растет, четвертый год, а я его еще не повидал.
Я молчу. Я слушаю, как Васька поет: "...долго в цепях нас держали...". А мимо пролетает вся Россия: перелески, поля, лесные просеки, поймы, дороги, косогоры, займища, суходолы, шлагбаумы, будки стрелочников и баба, замотанная платком, стоит с поднятым зеленым флажком, показывая, что поезду путь свободен...

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

I
Глубокой ночью уставший поезд со скрежетом толкнулся и встал у пензенского вокзала. Я выпрыгнул из своей краснобурой теплушки: несет несусветная п