стишки и просил, по возможности скорей, пристроить их по знакомству в
какой-нибудь журнал или газетку.
- Хотя бы одну штуковину напечатали,- говорил Иван Филиппович.- Охота посмотреть, как это выглядит в печати.
Иногда Иван Филиппович присаживался на кровать и говорил, вздыхая:
- К поэзии, дорогой товарищ, я имею склонность, прямо скажу, сыздетства. Сыздетства чувствую красоту и природу... Бывало, другие ребята хохочут, или рыбку удют, или в пятачок играют, а я увижу, например, бычка или тучку и переживаю... Очень я эту красоту сильно понимал. Тучку понимал, ветерок, бычка... Это все я, уважаемый товарищ, очень сильно
понимал.
Несмотря на понимание бычков и тучек, стишки у Ивана Филипповича были весьма плохие. Надо бы хуже, да не бывает. Единственно подкупало в них полное отсутствие всяких рифм.
- С рифмами я стихотворения не пишу,- признавался Иван Филиппович.- Потому с рифмами с этими одна путаница выходит. И пишется меньше. А плата все равно - один черт, что с рифмой, что и без рифмы.
Первое время я честно ходил по редакциям и предлагал стишки, но после и ходить бросил- не брали...
Иван Филиппович приходил ко мне рано утром, садился на кровать и спрашивал:
- Ну как? Не берут?
- Не берут, Иван Филиппович.
- Чего же они говорят? Может, они, как бы сказать, в происхождении моем
сомневаются? То пущай не сомневаются - чистый крестьянин. Можете редакторам так и сказать: от сохи, дескать. Потому кругом крестьянин. И дед крестьянин, и отец, и которые
прадеды были - все насквозь крестьяне. И женились Овчинниковы завсегда на крестьянках. Ей-богу. Бывало, даже смех кругом стоит: "Да чего вы, говорят,
Овчинниковы, все на крестьянках женитесь? Женитесь, говорят, на дворянках..." - "Нету, говорим, знаем, что делаем". Ей-богу, уважаемый товарищ. Пущай не сомневаются...
- Да не в том дело, Иван Филиппович. Так не берут. Не созвучно, говорят, эпохе.
- Ну это уж они тово,- возмущался Иван Филиппович.- Это-то не созвучные стихотворения? Ну, это они объелись... Как это не созвучные, раз я сыздетства природу чувствовал? И тучку понимал, бычка... За что же, уважаемый товарищ, не берут-то? Пущай скажут. Нельзя же голословно оскорблять личности! Пущай хотя одну штуковину возьмут.
Натиск поэта я стойко выдерживал два месяца.
Два месяца я, нервный и больной человек, отравленный газами в германскую войну,
терпел нашествия Ивана Филипповича из уважения к его происхождению. Но через два
месяца я стал сдавать.
И наконец, когда Иван Филиппович принес мне большую поэму или балладу, черт ее разберет, я окончательно сдал.
- Ага,- сказал я,- поэмку принесли?
- Поэмку принес,- добродушно подтвердил Иван Филиппович,- очень сильная
поэмка вышла... Два дня писал... Как прорвало. Удержу нет...
- С чего бы это?
- Да уж не знаю, уважаемый товарищ. Творчество нашло. Пишешь и пишешь. Руку будто кто водит за локоть. Вдохновенье...
- Вдохновенье! - сказал я.- Стишки пишешь... Р