не променял бы его ни на какое другое. Разумеется, нельзя воевать вечно, но от этого ничего не меняется. Такое время, говорил он, бывает раз в столетие, и люди будут жалеть, что не родились раньше. Тысячи людей готовили революцию, работали для нее как бешеные, надеялись - и умерли, ничего не дождавшись. Все это досталось им - Безайсу, Матвееву и другим, которые родились вовремя. Всю черную работу сделали до них, а они снимают сливки с целого столетия. Их время - самое блестящее, самое благородное время. Взять городишко Безайса - скверный, грязный, с бесконечными заборами, с церквами и Дворянской улицей. А ведь он кипел, - и каждая из его самых скверных улиц отмечена смертями и победами. На этой Дворянской, где раньше грызли семечки и продавали ириски, один парень из наробраза выпустил в белых шесть пуль, а седьмой убил себя. Безайс его знал, - он косил глазами и рассказывал глупейшие армянские анекдоты. Живи он в другое время, из него вышел бы уездный хлыщ, а впоследствии степенный отец семейства. А в наше время он умер героем. Был и другой - заведующий музыкальным техникумом. Это был толстенный, добродушный человек в широких штанах. Он обучал в своем техникуме несколько девочек бренчать на рояле "Чижика" и называл это новым искусством.
А когда брали город у белых, он отбил пулемет и взял в плен троих. Никогда в жизни он не делал ничего подобного и после сам не мог понять, как это вышло.
И он много знал таких примеров, когда самые обыкновенные, скучные люди вдруг совершали героические поступки. Это время облагораживает людей и дает новый цвет вещам. Теперь в самом захолустном, засиженном мухами городишке есть свои герои, мученики и победы. Раньше дома, деревья, улицы существовали сами по себе, а теперь они взяты с бою, и каждый уличный столб является добычей.
И если бы Безайс мог выбирать, когда жить - сейчас или при коммунизме, он, не задумываясь, выбрал бы нынешнее время.
- Коммунизм, - сказал он, - будет продолжаться, может быть, сотни лет, а эти годы уже кончаются, и мы с тобой сейчас гонимся за ними, чтобы взглянуть на них в последний раз. Это - последнее свиданье, - они уходят - и восемнадцатый, и девятнадцатый, и двадцатый. Их дело кончено, они стоят в передней, надевают калоши и говорят: "Ну, ребята, всего хорошего".
Матвеев приготовился было возражать, но в это время вскипел чай. Они сели завтракать, потом снова повалились на шинели и пролежали несколько часов. Поезд все еще не трогался.
- Надо бы пойти посмотреть, в чем дело, - сказал наконец Матвеев. - С самого утра стоит, проклятый.
- Вот ты и пойди.
- Я не нанимался ходить. А тебе трудно встать?
- Может быть, и нетрудно. Но мне неприятно смотреть на твое безделье. Вместо того чтобы безнравственно валяться и прожигать жизнь, ты бы за водой сходил. Чья сегодня очередь?
- За водой я схожу, не беспокойся. А вот надо пойти на станцию и узнать, почему мы стоим. Пойди, Безайс, не валяй дурака.
- Вот еще! Сам пойди.
Они препирались еще несколь