т.
У двери Юзеф задержался.
- Отцу Иерониму можно сказать о приезде ясновельможного пана?
Эдвард несколько мгновений колебался, затем утвердительно кивнул головой.
Могельницкие остались одни. Эдвард подошел к жене.
- Прости меня, Эдди, но я не понимаю, зачем тебе понадобился отец Иероним? Не могу же я в самом деле поверить, что ты решил исповедоваться ему в своих грехах! - Она звонко рассмеялась.
Эдвард нежно обнял ее.
- Разве тебе неприятен отец Иероним?
- Нет, но немного странно. О твоем приезде не знают ни отец, ни брат, ни Стефания.
- А отец Иероним получает особое приглашение. Пусть тебя это не удивляет. Я не мог ночью будоражить всех. Ведь в доме немцы, ну, а я... французский офицер. Ты же понимаешь, Людвись? Завтра я должен выехать и Варшаву, и чем меньше будут знать о моем приезде, тем лучше,
- Как, опять уедешь?
- Я скоро вернусь, Людвись.
- И вот вместо того, чтобы провести со мной эти часы, ты зовешь противного иезуита.
Эдвард улыбнулся.
- Отец Иероним мне нужен для одного поручения. Это неинтересные для тебя дела. Ты прости меня, но, когда отец Иероним приедет, нам нужно будет поговорить с ним наедине. Он что-то там просил у кардинала. Так, церковные дела... Это его секрет, и ему будет неприятно чье-либо присутствие. А пока разреши задать тебе несколько вопросов.
- Я слушаю, Эдди.
- Скажи, этот майор обедает вместе с вами?
- Да, папа и Стефания приглашают его к столу. Он ведет себя безукоризненно. Довольно хорошо говорит по-французски... Только иногда он приводит с собой еще одного офицера, обер-лейтенанта Шмультке. Такой грубый баварец. Если бы ты слышал его вульгарные, неуклюжие комплименты! И всегда дает понять, что не мы здесь хозяева, а они. Папа говорит, что Шмультке оказывает ему большие услуги, но мне он все-таки очень неприятен...
Эдвард угадывал за ее словами что-то большее, чем то, что она сказала, и брови его медленно сдвинулись. Людвига уловила настроение мужа и прикоснулась кончиками пальцев к его бровям, сглаживая резкую поперечную складку на лбу. Это молчаливое прикосновение всегда мирило их без слов. Когда вслед за тем ее пальцы приблизились к его губам, он невольно засмотрелся на игру камней ее перстня.
- Людвись, где ты хранишь свои драгоценности?
Ее пушистые ресницы удивленно взметнулись.
- Странно, Эдди! Ты не спрашиваешь о том, как жила я эти три года, а интересуешься...
- Ты ребенок, Лю... Я спросил об этом потому, что мне нужно знать, какими ценностями мы с тобой располагаем. Потом я скажу тебе, зачем это нужно. Ты не помнишь, сколько стоили раньше твои бриллианты в золотых рублях?
- Как-то мама говорила тете, что драгоценности, данные мне в приданое, стоят около ста семидесяти тысяч. А сколько стоят бриллианты, которые ты подарил мне, - это ты знаешь.
Эдвард быстро прикинул в уме: "Сто семьдесят плюс сто двадцать - двести девяносто тысяч. Бочонок с золотыми десятирублевками, зарытый в парке, - еще двести тысяч. Шест